После такого вступления автор статьи переходит к основной теме.

"Обратимся, наконец, к самому мотиву “Пиковой дамы”, значимость которого подчеркнута открытой ссылкой, вообще характерной для литературного" поэта (ср., например: “Наш мир – театр” – так говорил Шекспир…” или “Мы тоже дети страшных лет России…”)".

Кулагин делает вид, что упоминание Пушкина и его "Пиковой дамы" – литературная ссылка и по-другому их понять невозможно.Read more... )
Мы уже обсуждали один фрагмент из статьи А.Кулагина о перекличках текстов Высоцкого с пушкинской "Пиковой дамой" (http://about-visotsky.livejournal.com/110563.html. Текст статьи в интернете – здесь).

Тогда шла речь о том, как в текстах ВВ воплощен мотив карточной игры. Сейчас обратимся к главной теме статьи – предполагаемым перекличкам с "Пиковой дамой". Читать дальше... )
Теперь посмотрим историю вопроса.

Тема охоты на волка – традиционная в русской и европейской литературе, произведений на эту тему немало. Естественно предполагать что-то общее у “Охоты” Высоцкого с традицией. В публикациях о ВВ отмечены переклички “Охоты” с произведениями Есенина, Мандельштама, Ахматовой, Пастернака, Гейне, Гудзенко, Киплинга, де Виньи, Тарковского, Бродского. Вот наиболее содержательные цитаты.
Читать дальше... )
В статье о возможном влиянии Анчарова на ВВ А.Кулагин упоминает исполнение Анчаровым народной песни “Покатилися дни золотые”:

Покатилися дни золотые
Воровской беспроглядной любви.
Ой вы кони мои вороные,
Чёрны вороны – кони мои.
Read more... )
Из статьи А.Кулагина “"Пиковая дама" в творческом восприятии В.С.Высоцкого” ( http://vv.mediaplanet.ru/bibliography-articles-1999):

“В течение 60-х годов он [Высоцкий] не раз обращался к теме карточной игры, и каждый раз его интересовал именно сам момент противостояния, психологическая острота поединка. Такова, например, тематически и хронологически тяготеющая к раннему, "блатному", творчеству песня "Помню, я однажды и в "очко", и в "стос" играл…" (1964), в которой, кстати, тоже звучит мотив роковой пиковой карты:
Read more... )
Интересная статья. Только по-моему, шулер и не думает возвращаться на родину. Его, по-видимому, взяли, и он несет всю эту ахинею в призрачной надежде, что под такое “патриотическое” дело выпустят, и он – поминай как звали. Ему же вышка светит.
Людмила Томенчук

НЕ ПУГАЙТЕСЬ, КОГДА НЕ НА МЕСТЕ ЗАКАТ (III)

(Окончание. Начало – http://about-visotsky.livejournal.com/28449.html)

Во втором разбираемом нами фрагменте статьи Р. Абельской о библейских образах у Высоцкого автор называет прототипом строки “И от ветра с востока пригнулись стога” следующее место в Книге Исайи:

“Кто воздвиг от востока мужа правды… предал ему народы и покорил царей? Он обратил их мечем его в прах, луком его в солому, разносимую ветром (Ис. 41 : 2)"

Вот наглядный пример того известного факта, что одинаковые слова, пусть даже сразу несколько, не гарантируют родство текстов. Очевидным отличием – разносимая ветром солома вовсе не то же самое, что пригнувшиеся от ветра стога, – разница между этими отрывками не исчерпывается. Еще более важный момент – личная активность солдат, героев песни, причем это едва ли не важнейшая позитивная характеристика человека в мире Высоцкого. Но и это не всё.

Ирония в том, что сходство у данных фрагментов есть, но оно случайное, этого смысла не могло быть в тексте Высоцкого. Речь вот о чем. Как мы знаем, советская армия в отношении некоторых народов Европы выполняла не только освободительную функцию. Мотив покорения в реальной истории ВОВ есть, но его нет в песне Высоцкого “Мы вращаем Землю”. Это солдатская песня, и не солдаты виновны в том, что наши войска стали не только освободителями, а и захватчиками. В свете этого очевидного факта издевательский смысл приобретает фраза исследователя о ветре с востока, “приносящем народам пророчество о справедливом возмездии”.

И еще. Образы разносимой ветром соломы, превращения в прах противоречат ключевому смыслу песни “Мы вращаем Землю”: это песня созидания, а не разрушения (Отбирать наши пяди и крохи  – то есть восстанавливать утраченное).

* * *

В третьем фрагменте статьи про библейские образы у Высоцкого речь идет о параллелях с Книгой Исайи стихотворения “А мы живем в мертвящей пустоте...”:

“Горечь и безнадежность существования переданы поэтом через стихи Исайи, обращенные к поколению израильтян, забывших Бога, – чтобы объяснить им, как низко они пали”.

А дальше идет сравнительная таблица, призванная продемонстрировать эти параллели. Они кажутся автору настолько очевидными, что аргументов она не приводит, а жаль. Мне, например, непонятно, в чем строка “Попробуй надави, так брызнет гноем” сходна с библейским “Нет у него здорового места; язвы, пятна, гноящиеся раны”. Зато различия вижу отчетливо: “заполненности/переполненности плоти” противостоит изъян, то есть – пустота.

У Высоцкого – “И страх мертвящий заглушаем воем”, у Исайи – “Вой голосом, город! [от ужаса, так как за грехи будешь разрушен, – поясняет автор статьи]. Да, похоже, но в этих фрагментах нет ничего специфического, позволяющего говорить, что Высоцкий черпал именно из данного источника, а не создал свои образы без оглядки на источники или опираясь на другой источник.

Параллель “И те, что первые, и люди, что в хвосте” с “И отсечет Господь у Израиля голову и хвост ... Старец и знатный – это голова: а пророк-лжеучитель есть хвост” – откровенная натяжка. Ведь у Исайи “голова” и “хвост” оценочно противопоставлены как достойное и недостойное. А у Высоцкого “первые” и “в хвосте” означает не реальное противопоставление, а лживо-официозное, иллюзорное, – назначенные властями “верх” и “низ”.

* * *

Как и другие авторы, пишущие о связях текстов Высоцкого с религиозной тематикой, Р. Абельская не обошлась без откровенных натяжек и даже передергиваний.

“В Библии есть эпизод, отражающий мифологические представления о движении светил, – предводитель войска израильтян Иисус Навин приказывает солнцу и луне остановиться, чтобы воины могли закончить сражение:

Иисус воззвал к Господу в тот день… и сказал пред Израильтянами: стой, солнце, над Гаваоном, и луна, над долиной Аиалонскою! И остановилось солнце, и луна стояла, доколе народ мстил врагам своим (Иис. Нав. 10 : 12–13).

В песне содержится аллюзия (впервые отмеченная А. В. Кулагиным) на описание и этой битвы..."

Аллюзия – вид связи данного текста с текстом-предшественником. Ссылаясь на коллегу, автор статьи сознательно вводит читателя в заблуждение. А. Кулагин не писал о связи текста Высоцкого с ветхозаветным текстом. Более того: он специально указал, что сходство это скорее всего случайное. Так что автор статьи просто-напросто приписала коллеге нужную ей мысль. Вот эта цитата из его книги:

“"Нынче по небу солнце нормально идет / Потому что мы рвемся на запад". Последние строки могут напомнить эпизод из ветхозаветной Книги Иисуса Навина, где он произносит: "... стой, солнце, над Гаваоном, и луна, над долиною Аиалонскою! И остановилось солнце, и луна стояла, доколе народ мстил врагам своим" (10: 12-13). Перекличка эта – вероятно, невольная – показывает...” [1]

* * *

И наконец пара общих впечатлений.

“Последние стихи В. Высоцкого мы будем, по возможности, цитировать по изданию [Высоцкий В. Избранное. М., 1988], так как в этой редакции яснее прослеживаются их связи с Библией”.

То, что ни одно из существующих на сегодняшний день книжных изданий Высоцкого мы не можем считать научно подготовленным, ясно любому ученому-филологу. И несмотря на это филолог, столкнувшись с публикациями разных вариантов одного текста Высоцкого, не задается вопросом о причинах разночтений, о том, какой из текстов более отражает авторскую волю, или, может быть, никакой из них эту самую волю не отражает. Пестрота вариантов в публикациях уж точно должна была породить подобные вопросы. Повторю: эти вопросы неизбежны, они не могут не возникнуть. Но никаких вопросов, сомнений нет и в помине: автор статьи просто выбирает текст, наиболее удобный для его концепции, о чем и заявляет без тени смущения.

“На примере произведений В. Высоцкого мы попытались показать, что источником образности и сюжетики для поэта в ряде случаев стали тексты Ветхого Завета (Книга Исайи, Книга Иисуса Навина, Песнь песней…)”.

Попытка не удалась. В большинстве приведенных в статье примеров совпадают лишь отдельные слова. Но смысл этих слов в контексте эпизодов и смысл эпизодов в целом сходства не обнаруживают. Там, где это сходство все же есть, оно неспецифично, а следовательно, не дает оснований утверждать, что тексты Ветхого Завета были источником названных образов Высоцкого. Например:

“Победа, добытая неимоверным, космическим усилием, есть восстановление миропорядка, вселенской справедливости, понимаемой в духе Ветхого Завета,– когда "народ мстит врагам своим"”.

А что, без Ветхого Завета мысль о мщении народа своим врагам в голову прийти не может?

“... В. Высоцкий не ограничивался расхожими афоризмами из Ветхого Завета, а хорошо знал, по крайней мере, некоторые его книги и свободно в них ориентировался”.

Знал ли Высоцкий книги Ветхого Завета, а если знал, то насколько хорошо, нам по-прежнему неизвестно. Статья Р. Абельской этот вопрос не прояснила. Но самое печальное – что эта работа не обнаружила серьезного научного подхода к заявленной теме. Сонм публикаций о Высоцком пополнился еще одной попыткой втиснуть материал – тексты Высоцкого – в прокрустово ложе красивой схемы.



[1] Кулагин А. Поэзия В.С. Высоцкого. – М., 1997. С. 136. (Выделено мной. – Л.Т.).
Людмила Томенчук

ИЗ ТАКОГО ХОРОШЕГО ДЕЛА...

Возможно, о песне "Я из дела ушел..." (далее для краткости – "Дело") писали и раньше, но история толкований этого текста исследователями Высоцкого началась с книги А. Скобелева и С. Шаулова "Владимир Высоцкий: мир и слово" (Воронеж, 1991).
"Мировое пространство в поэтическом представлении Высоцкого разделено на три плоскости по вертикали: верх – середина – низ, что вполне соответствует древнейшим мифологическим представлениям и художественным традициям, согласно которым, срединный мир есть область земной жизни, а верхний и нижний (со- и запредельные области) ассоциируются с раем и адом. Движение вверх или вниз рассматривается как уход в сторону смерти, в потусторонний мир:
Я из дела ушел, из такого хорошего дела!
Ничего не унес – отвалился, в чем мать родила...
...
- Я по скользкому полу иду, каблуки канифолю, –
Поднимаюсь по лестнице и прохожу на чердак. –
...
- А внизу говорят – от добра ли, от зла ли – не знаю:
- "Хорошо, что ушел, - без него стало дело верней!" (с. 75).
Здесь, видимо, впервые в литературе о ВВ "Дело" привязано к теме смерти. Авторы идеи о том, что подъем по лестнице – это движение в смерть, не стали ее доказывать. Может, посчитали, что все и так очевидно. Так или иначе, мысль была высказана. Посмотрим, допускает ли текст это толкование.

Поднимаюсь по лестнице – не единственное движение в "Деле". Значит, как минимум, его надо рассматривать в числе других пространственных перемещений этого текста. А еще лучше – в контексте творчества Высоцкого в целом (при таких-то глобальных и категоричных выводах).

Итак, бывшие подельники героя остались внизу, а он поднялся по лестнице = двинулся в сторону смерти. Не нужно обладать особой проницательностью, чтоб увидеть целый ряд несообразностей, которые порождает эта идея. Получается, дальнейшие перемещения героя – тоже движение в сторону смерти, и, значит, все они вертикальны? Скачку на коне по вертикали еще можно представить, а колосья куда деть? Где и как они растут? – в небе, горизонтально? Но отчего ж тогда колосья у Высоцкого так по-земному реально хрустят и совсем не кажутся фантастическими, как и вообще всё в этом тексте?

Незадача и с конями, которых седлают за домом. Это тоже в воздухе, на уровне чердака? Или на земле, и герой двигался в сторону смерти сначала вверх, а потом вниз? Это вроде как согласуется с идеей, что у Высоцкого в смерть движутся в обоих вертикальных направлениях. Но ведь тут – зигзагом: спочатку вверх, а потом вниз. Что это значит?

Пойдем дальше. Прохожу на чердак, перемещение по чердаку к образам в углу, скачка на коне: как понять эти горизонтальные отрезки пути героя в свете разговоров о вертикальности ухода в смерть?

За домом седлают коней. Выходит, в этом сюжете мы имеем групповую смерть? А всерьез – вот еще одна деталь текста, противоречащая разбираемой нами трактовке.

К этому далеко не полному списку образов и мотивов "Дела", которые не вписываются в картину ухода героя в смерть, добавлю еще один. При любом локальном толковании путешествия героя – уход из театра, отъезд за границу, возрастной переход от молодости к зрелости, – группа тех, которые "внизу говорят", тоже локальна (коллеги по театру, часть отечественных поклонников ВВ или официально признанных поэтов etc.). Но как только мы принимаем универсальную трактовку – уход из жизни, – так становится универсальным и этот коллективный персонаж-антагонист. Тема путешествия из жизни в смерть неизбежно делит персонажей любого сюжета на умершего / умерших и живущих. Вот и получается, что внизу говорят – это все, кто слушал песни Высоцкого при его жизни и пережил их творца. Не кто-нибудь – злой, недалекий, бездарный и т.п., – а все мы, соотечественники и слушатели ВВ, радуемся: Хорошо, что ушел, без него стало дело верней. Такое вот неизбежное следствие привязки "Дела" к теме смерти...

В книге А. Скобелева и С. Шаулова к "Делу" относится еще один фрагмент:
"... в стихотворении "Я из дела ушел" в первой же строке сказано о конце пребывания человека в земном деле, а далее дается уже история, картина "ухода":
Я влетаю в седло, я врастаю в коня – тело в тело, –
Конь падет подо мной – я уже закусил удила...
Как видим, всадник тут превращается в коня" (с. 141).
Ничего этого мы как раз не видим, а видим другое: всадник не превращается в коня, а сливается с ним. В метафорическом смысле они становятся одним целым. Результат этого процесса, как известно, не превращение, а приращение: взаимообогащение двух половинок целого, каждая из которых остается при этом собой. Что, в отличие от идеи превращения, поддерживается текстом: присутствие героя ("я") и коня в обеих строках – свидетельство того, что, слившись воедино, всадник и конь сохранили себя. Превращение в коня противоречит не только реалиям текста, но и его стилистике, так как создает фантастическую картину в тексте, лишенном фантастики:  получается, что во второй строке один конь (превращенный герой) восседает на другом.

Через несколько лет толкование "Дела" появилось в книге А. Кулагина "Поэзия В.С. Высоцкого : Творческая эволюция" (М., 1997):
С. 129
"В том же 1973 году написана песня "Я из дела ушел", как бы предвосхищающая посмертную судьбу поэта. Мысль о неизбежном уходе из жизни не приводит, однако, его в отчаяние:
Я из дела ушел, из такого хорошего дела!
Ничего не унес – отвалился в чем мать родила, –
Не затем, что приспичило мне, – просто время приспело,
Из-за синей горы понагнало другие дела.
Будущая смерть ознаменует собой наступление нового времени, "Других дел". Мысль об этом позволяет избежать трагиче-

С. 130
ского надрыва; напротив, ощущение заранее проигранного в стихах ухода из жизни здесь необычайно просветленное, "трезвое". Попутно отметим в этой песне, на первый взгляд, неожиданный для нее, но естественный для поэта-Протея мотив перевоплощения героя, как то было в "Беге иноходца" или "Охоте на волков". Разница в том, что теперь оно происходит у нас на глазах: "Я влетаю в седло, я врастаю в коня – тело в тело, – / Конь падет подо мной – я уже закусил удила!" Поэтическое перевоплощение в коня оказывается органично и для героя "гамлетовского" типа: здесь оно символизирует смерть. Вообще у Высоцкого, как и в фольклоре, кони нередко переправляют героя в иной мир".
Та же трактовка, что и у воронежских авторов, и тоже бездоказательная. Кроме общего понимания "Дела" как ухода из жизни, у предшественников взята идея превращения героя в коня. Она хорошо согласуется с заявленной автором периодизацией творчества Высоцкого. Видимо, это показалось ему важнее очевидного противоречия данной идеи тексту песни. А может, он не заметил противоречия.

Есть в этой трактовке "Дела" и новое, оно не проясняет смысл текста, а порождает новые недоумения. Прежде всего смерть героя перенесена в будущее. Но при чем здесь будущее, если у Высоцкого с самого начала речь идет о свершившихся событиях (Я из дела ушел ... понагнало другие дела)? Впрочем, причина нововведения понятна: это попытка совместить привязку сюжета "Дела" к теме смерти с очевидной автобиографичностью этой песни – с тем, что она написана за 7 лет до смерти автора. Ну а то, что "будущая смерть" откровенно не совместима с текстом песни, видно, факт несущественный.

А что надо понимать под "предвосхищением посмертной судьбы поэта"? Рефрен "Пророков нет в отечестве своем"? – тогда при чем здесь сравнение с другими отечествами, в которых пророков тоже не жалуют? (В этом случае, кстати, возникает и вопрос, ощущал ли Высоцкий себя поэтом-пророком). Или посмертную судьбу поэта Высоцкого предвосхищает реплика "Хорошо, что ушел"? Тогда кому она принадлежит? Всем слушателям его песен, которые пережили Высоцкого?

И еще. Даже если и этот толкователь не заметил, что, превращая героя в коня, он получает двух коней, один из которых сидит верхом на другом, он должен был заметить хотя бы то, что превращение в коня и переправа на конях – совершенно разные действия. То есть к идее о превращении в коня, как метафоре смерти, фольклорный мотив переправы на конях в иной мир ни при чем.

Идея смерти героя "Дела" была принята на веру. Она постоянно появляется в публикациях о Высоцком, обрастая разными деталями и не прирастая аргументами. Соответственно, больше ясности не стало, зато прибавилось вопросов.
Шаулов С. "Высоцкое" барокко (Мир Высоцкого. Вып. III. Т. 1. – М., 1999. С. 39):

"... единое авторское представление о человеке <...> проговаривается в самые экстатические моменты, переживаемые человеком Высоцкого, – в присутствии смерти, в мысли о смерти, в переживании смерти <...> : <...> "Растащили меня, но я счастлив, что львиную долю // Получили лишь те, кому я б ее отдал и так". И даже: "я врастаю в коня – тело в тело, – // Конь падет подо мной – я уже закусил удила!". И уже понятен хруст колосьев..." (выделено автором цитаты. – Л.Т.)
Чем двустишие про врастаю в коня поясняет хруст колосьев? Да еще настолько откровенно, что достаточно лишь риторически обронить "И уже понятен...". Куда там сетовать на очередное голословное заявление, тут хоть бы пояснили, какой смысл присваивают образу Высоцкого...

С. Свиридов назвал следующие общие свойства текстов песен "Я из дела ушел" и "Райские яблоки":
"1 – добровольный уход представлен как скачка на коне;
2 – замещением потустороннего диалога выступает диалог "наверху" с иконой – образом Бога (тут не "раздвоение" собеседника, а его замещение);
3 – неблагодарность памяти живых <...>;
4 – возвращение представлено как вероятная возможность: "“Пророков нет в отечестве своем”, – // Но и в других отечествах – не густо"..."

Свиридов С. Поэтика и философия "Райских яблок" // Мир Высоцкого. Вып. III. Т. 1. – М., 1999. С. 187.
Здесь, как видим, метафорой смерти героя названа скачка на коне. Тогда непонятно, что означает начальное свершенное действие – Я из дела ушел. В применении уже не только к "Делу", но и к "Яблокам" странно звучат слова про добровольный уход. Но, думаю, в данном случае это просто неудачное выражение, и его автор не имеет в виду самоубийство героев этих текстов (хотя в поле разговоров о смерти "добровольный уход" именно это и означает). В пункте 3 коллективный персонаж-антагонист совершенно верно назван "живыми". Это именно все те, кто пережил героя-автора. Осознавал ли это автор цитаты? Готов ли он утверждать, что не отдельные люди или группы, а все живущие современники-соотечественники Высоцкого сообща рады его уходу?.. Тот же смысл – в другом варианте "смертельной" трактовки "Дела":
"<...> "Я из дела ушел" <...>, где трагизм посмертного одиночества ("Хорошо, что ушел, – без него стало дело верней!") есть то, с чем герой предстает перед Богом:
Открылся лик – я встал к Нему лицом..."
Ничипоров И. Своеобразие лирической исповеди в поздней поэзии В. Высоцкого // Мир Высоцкого. Вып. VI. – М., 2002. С. 228.
Неужели реальная посмертная судьба Высоцкого позволяет говорить о его посмертном одиночестве? Ну лень или недосуг доказывать – так хоть назовите пару признаков, чтоб можно было вообразить ход мысли, приведший к таким выводам.

Под конец обзора обратимся к мифологии.
Одинцова С. Образ коня в художественном мышлении поэта (Мир Высоцкого. Вып. V. – М., 2001):

С. 368
"Конь как мифологический образ связан со смертью и воскресением. Конь переносит из мира живых в мир небытия. Архетипической является как сама связь человека и коня, так и семантика скачки, погони – поединка со смертью. Указанные черты явно проступают в песнях "Кони привередливые", "Очи черные", "Я из дела ушел...", "Грусть моя, тоска моя"".

С. 372
"Близки по духу и по образной системе "Коням привередливым" песни "Я из дела ушел..." (1973) и "Райские яблоки" (1978). Драматизм ухода отражает конфликт между субъективным миром героя и объективным миром, в который он вписан временем ("Я из дела ушёл..."). Внутрь антитезы включается архетипическая ситуация как своеобразный выход из конфликта.

<...> в песне "Я из дела ушёл..." <...> сам конфликт и уход героя приобретают остроту драматизма благодаря знаковой детали в стихе: "Паутину в углу с образов я ногтями сдираю". В контексте лирики В. Высоцкого это знак неблагополучия в этом мире: "Образа в углу — // И те перекошены"; "Всё не так, как надо!"; "Света — тьма, нет Бога!»; "И ни церковь, ни кабак — // Ничего не свято!".

Поэтому припев со сквозными двумя стихами звучит после третьей строфы уже как приговор:
Открылся лик — я встал к нему лицом,
И он поведал мне светло и грустно:
"пророков нет в отечестве своём, —
Но и в других отечествах — не густо".
И затем динамика лирического переживания делает возможным превращение седока в коня:
Я влетаю в седло, я врастаю в коня — тело в тело, —
Конь падёт подо мной — я уже закусил удила!
Новым здесь является образ-превращение при сохранении основного архетипического значения коня, что закономерно для художественного мышления В. Высоцкого".
Разве конь в текстах Высоцкого вообще и в "Деле", в частности, может иметь только мифологические корни-смыслы? А в качестве мифологического персонажа это животное связано исключительно со смертью и воскресением? – то есть переносит из мира живых в мир мертвых и обратно, и ни по какой иной дорожке не скачет? Если так, тогда бездоказательность понятна: где нет вариантов, нет выбора, там и аргументы ни к чему. А если в образе коня, в том числе мифологического, возможны и другие смыслы – а они возможны, о чем автор приведенной цитаты знает не хуже меня, – тогда и возникает вопрос: как может ученый делать подобные заявления, не обременяя себя доказательствами? Вопрос не частный. Как показывает даже этот краткий обзор, он относится далеко не только к сказанному в одной статье об одном образе из одной песни Высоцкого.

Закончу курьезом. Приверженцы "смертельной" трактовки песни "Я из дела ушел..." никак не определятся, когда герой помирает: в конце – в момент скачки на коне, в самом начале – с уходом из дела, или в середине, поднимаясь по лестнице. Причем, как видим, с этим не могут определиться даже одни и те же авторы. В данном случае небрежность пишущих ни при чем: так текст сопротивляется насилию навязанной ему трактовки.

P.S. Прежде на мои вопросы, подобные заданным в этом обзоре, бывала интересная реакция: вместо ответов или контрдоводов оппоненты пытались дискредитировать сами вопросы. Типа только идиот или на худой конец дикарь-провинциал может прямопонимать художественные образы.

На всякий случай напомню то, что я уже не раз говорила о прямопонимании (хотя странно, что приходится пояснять это филологам). Прямопонимание - один из способов анализа текста, а не его трактовка. Это не заключительный, а начальный этап работы, который помогает прояснить неочевидные смыслы образов и мотивов, создавая базу для толкования текста.

Повторяю эти очевидные вещи в надежде, что попытки оглупить доводы оппонента все же рано или поздно уступят место дискуссии по существу.

June 2015

S M T W T F S
 123456
78910111213
14151617181920
21222324 252627
282930    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 24th, 2017 03:55 pm
Powered by Dreamwidth Studios