Я скачу

- как и все здесь, рядом.

Но я скачу иначе

- не как все.

Попал в чужую колею

- да потому и попал в чужую, что собственная – тут же, рядом. Будь она где-то там, на отшибе, отдельно, никакой опасности сорваться в чужой, общий путь не было б.

А имена тех, кто здесь лег,
Снега таят.
Среди непройденных дорог
Одна – моя.


И опять: своя, единственная, уникальная – здесь же, где ходили и ходят другие. И совсем не случайно здесь же и пропасть, и страх в нее сорваться. Предвестник "Коней", один из множества...

Вдоль обрыва, по-над пропастью, по самому по краю

Свой, единственный, рядом с "всехним", который одновременно и опасность не воплотиться, если упасть/попасть туда, и живительная влага общего опыта, если рядом, скраю. Обрыв/пропасть и река – два лика этого единого образа, двуединого смысла.

В мире Высоцкого свое по краю общего – когда вместе со всеми и отдельно, – единственный личный путь и человека, и творца, от "Бодайбо" до "Яблок".

Всё у Высоцкого мимо традиции и в неотрывной связи с нею.
"Я памятник себе воздвиг нерукотворный..."
Высоцкое слово в этой классической традиции – не одноименная песня. Его "Памятник" – "Кони".
Неостановимый бег великих коней – это и есть "Нет, весь я не умру, душа в заветной лире мой прах переживет и тленья убежит"...
В заключение своей книги "Бездны на краю" Михаил Перепелкин приводит цитату из известной оды Ломоносова:
Лице свое скрывает день;
Поля покрыла мрачна ночь;
Взошла на горы черна тень;
Лучи от нас склонились прочь;
Открылась бездна звезд полна;
Звездам числа нет, бездне дна.
И пишет: "Что такое эта "бездна", каков ее онтологический и эстетический смысл? <...> "открывшаяся бездна" - это, собственно, парафраз родового пути, или - того самого отверстия в естестве, пройдя сквозь которое человекообразное существо превращается в человека".
Современный исследователь говорит о том, что Ломоносов, "может быть, впервые в русской культуре увидел человека рождающимся, а саму эту культуру - корчащейся от боли собственного зачатия-рождения-смерти.

Открытие в онтологии отозвалось в эстетическом плане - в новой позиции художника и "статусе" произведения. Первый научился испытывать родовые муки и в поте лица взращивать свое слово, второе - стало ценно памятью об этих муках и взращивании. Оба утратили свой рай и начали долгий и опасный путь "по-над пропастью".
<...>
Прошли этот путь и два поэта двадцатого века - Иосиф Бродский и Владимир Высоцкий, каждый из которых предложил свою собственную концепцию бездны и в соответствии с этим выстроил свой художественный мир, а также - биографический миф о себе.

"Бездна-пропасть" Высоцкого - это природный зев, с огромной неохотой выпускающий из своих недр художника и жаждущий вновь закрыться за ним, замешкавшимся или уставшим бороться. Чтобы быть, человеку у Высоцкого приходится напрягать все физические силы, "рваться из... всех сухожилий", "стегать-погонять" в надежде перехитрить, обойти, вырваться - "напролом, и просто пылью по лучу".

"Бездна" Бродского - та же, а вот взаимоотношения человека с ней - другие. Человек у Бродского не ставит перед собой задачи что-либо обходить и с чем-то состязаться, он предпочитает исчезнуть, выбирает физическую "невзрачность", "лучше мышцы и костей" удерживающую от хаоса жизни и хаоса смерти. Превращаясь в язык, память, культуру, Бродский уходит от противостояния "кто - кого", одинаково иронично раскланиваясь как со смертью, так и с жизнью: "наше дело - сторона"."

Перепелкин М. Бездны на краю : И. Бродский и В. Высоцкий: диалог художественных систем. - Самара: Изд-во "Самарский университет", 2005. С. 148, 150, 151.

June 2015

S M T W T F S
 123456
78910111213
14151617181920
21222324 252627
282930    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 24th, 2017 03:57 pm
Powered by Dreamwidth Studios