Давайте собирать в комментариях к этому посту переклички в текстах Высоцкого с предшественниками. Новые примеры прошу добавлять комментариями первого уровня.

Каждая перекличка отмечается соответствующим тэгом. Таким образом, список тэгов - это список тем, затронутых в данном посте.
Только что - в предыдущем посте - я сделала уточнение к одному из своих комментариев в посте “Переклички”. И вот уже приходится делать к первому уточнению второе. :(Читать дальше... )
Причудливо вьется русло живой беседы... На Форуме Высоцкого на Куличках затронули тему литературных перекличек в стихах ВВ. Тут же – обычное дело – возник вопрос о приоритетах. В частности, речь шла и о перекличке “Куполов” с “Облаком в штанах” (“до крови лоскут истончал” Высоцкого и “окровавленный сердца лоскут” Маяковского).
Читать дальше... )
На следующем примере стоит остановиться подробнее. Утверждается, что “процыганенный романс” Маяковского –

“не замедлил появиться в песне "Моя цыганская", написанной через полгода, зимой. В ней же есть слова "Рай для нищих и шутов, // Мне ж – как птице в клетке". Ср. в "Траве забвенья": "Рай для примазавшихся посредственностей". Так Катаев оценивает ЛЕФ, в котором, по мнению писателя, Маяковский был "скован", лишен свободы. Перед нами аналогичные образные ходы: "нищие и шуты" эквивалентны "посредственностям", а "оковы" – "клетке"”.

Не будем в третий раз задавать вопрос о посреднике, зададим другие, столь же неизбежные. При чем “Моя цыганская” Высоцкого (“В сон мне – желтые огни…”) к романсу? Ни при чем. То есть с образом Маяковского общее только “цыганское”. Не маловато ли для переклички? Еще вопрос: с каких это пор слова “нищий” и “шут” ассоциируются с посредственностью? А если такого устойчивого, широко известного смысла они не несут – а они его не несут, – то почему предлагается увидеть в этих образах аналогию без пояснений и доказательств, как будто никаких сомнений в ее наличии возникнуть не может. Еще и как может! То есть, как и в предыдущем примере, остается у будто бы родственных строк Высоцкого и Маяковского одно общее слово – “рай”. Не слишком ли жидко для аналогии?

И ведь нельзя сказать, что все версии влияния “Травы забвенья” на Высоцкого, приведенные в статье, столь же фантастичны, как названные выше. Строчки Высоцкого:

Я говорю, как мхатовский лазутчик,
Заброшенный в Таганку – в тыл врага, –

действительно напоминают фразу из рассказа Катаева об обсуждении “Бани” в театре Мейерхольда:

“Кажется, даже пришли кое-кто из мхатовцев. Так сказать лазутчики из враждебного лагеря”.

Но это, к сожалению, лишь крупицы здравомыслия в море фантастики. Вот еще один фантастический тезис С.Свиридова:

“"Трава забвенья", прочитанная вовремя, была в числе импульсов, направляющих Высоцкого к его зрелой эстетике и поэтике”.

Хотя нет, фантастичен не тезис, а доказательства, ход мысли автора:

“Вот первая страница повести Катаева: "Я… обнаружил у себя способность перевоплощения не только в самых разных людей, но также в животных, растения, камни, предметы домашнего обихода, даже в абстрактные понятия". Конечно, Высоцкий мог и даже должен был додуматься до таких ролевых метаморфоз без посторонней помощи, ведь перевоплощение – основа актерской профессии и прием актерской школы. И все-таки факты упрямы. Первая песня "от лица" технического объекта ("Як-истребитель") написана в 1968 году, "Песня о двух красивых автомобилях" – тоже в 1968-м, "Бег иноходца" – в 1970-м, "Баллада о брошенном корабле" – в 1971-м” (выделено мной. – Л.Т.).

Неужели это написано на полном серьезе? Я уже молчу про близость дат как ключевой аргумент, хотя это может быть простым совпадением. Меня от другого оторопь берет: неужели перевоплощение героев Высоцкого не только в людей, но и в животных и неживые предметы можно всерьез называть признаком движения к поэтической зрелости?

Исток всей этой фантастики, по-моему, в том, что здравой, обоснованной идеи хватало на небольшую заметку, а хотелось масштаба – статьи, да еще с фундаментальным обобщением. Вот вокруг здравой мысли и закружились фантазии. А жаль: начало было весьма привлекательным. И перспективным.
В начале статьи “"Разрыв аорты": катаевский след в поэзии В.Высоцкого” (Вестник Российского госуниверситета им. Канта, 2010, вып. 8, с. 155-160; в сети – http://journals.kantiana.ru/upload/iblock/8f6/hvecxtdlislvncov.pdf) С.Свиридов выдвинул идею, что источником образа разорвавшейся аорты из двух песен Высоцкого (обе – 1968):

И рвутся аорты!
Но наверх не сметь!

Я повода врагам своим не дал –
Не взрезал вен и не порвал аорту, –

являются стихи Мандельштама “За Паганини длиннопалым…”:

Играй же на разрыв аорты,
С кошачьей головой во рту!
Три черта было, ты – четвертый,
Последний, чудный черт в цвету!

Далее читателя информируют, что стихи эти были впервые напечатаны в 1966 году, в первом номере журнала “Подъем”, и широко разошлись к лету 1967 года, а раньше, вероятно, распространялись в самиздате.

Прочтя это, естественно было сделать вывод, что образ рвущейся аорты Высоцкий и воспринял либо из данной публикации, либо из самиздата. И что именно к этому заключению подводит читателя автор статьи. Смущала только его фраза:

“Источник образа кажется вполне хрестоматийным – стихи О. Мандельштама”.

Почему же только кажется? – ведь вполне логичная, правдоподобная версия. А вот почему.

Четверостишием Мандельштама заканчивается повесть Катаева “Трава забвенья”, которая тоже увидела свет в 1967 году – в №3 “Нового мира”. Затем следуют аргументы за то, что Высоцкий читал эту повесть, и вывод: именно через нее он воспринял строки Мандельштама.

На неизбежный вопрос: почему Высоцкий не мог воспринять эти строки напрямую и что свидетельствует в пользу версии посредника? – ответа в статье нет. Кажется, автор даже не подозревает о существовании такого вопроса.

Далее наступает черед Маяковского. В своей повести Катаев цитирует и его – вот эти строки:

Но такая грусть,
         что стой
                  и грустью ранься!
Расплывайся в процыганенном романсе.

Был вором-ветром мальчишка обыскан.
Попала ветру мальчишки записка.
Стал ветер Петровскому парку звонить:
– Прощайте…
         Кончаю…
                  Прошу не винить…

Как и в случае с Мандельштамом, утверждается, что Маяковский влияет на ВВ через посредство катаевской повести. И снова тот же вопрос: почему не напрямую? Ведь поэма “Про это” неоднократно публиковалась и до “Травы забвенья” и была широко известна. Снова нет ответа.

Отзвуки второй из маяковских цитат С.Свиридов усматривает в строчке Высоцкого “Только ветер обрывки письма разметал”, указывая дату написания песни – лето 1967. Дата эта, судя по всему, призвана быть аргументом в пользу посредничества “Травы забвенья”, незадолго перед тем опубликованной. Мысль, что Высоцкий здесь тоже мог обойтись без посредников, не пришла в голову автора идеи и на этот раз.

(Далі буде)
ТОЛПА ИДЕТ ПО ЗАМКНУТОМУ КРУГУ?..

Нина Рудник – о мотиве круговорота в художественном мире Высоцкого:

С. 44:

"Сама действительность 60-70-х годов была питательной почвой для возникновения ощущения замедления движения, поворота времени вспять, что лишь усугубляла декларируемая идея прогресса. Высоцкий сумел

С. 45:

выразить чувства человека новой исторической эпохи, обреченного на "мучительную жизнь" в бесконечном круговороте мира.

Уже в ранний период творчества поэт формулирует закон вечной повторяемости. Если в стихотворении "Если б водка была на одного..." (1963) он относился лишь к "блатным", то в балладе "Так оно и есть" действие его распространяется на всех <...> Поэтому образ города в песне Высоцкого ничем не отличается от тюрьмы. Он столь же мертвен, пылен, расплывчат, как и лагерь. Автоматизм людей города – распространенный мотив в поэзии начала века. Но Высоцкий сопоставляет свободу и несвободу и обнаруживает их абсолютную тождественность. Более того, город оказывается более опасен. Если в лагере человек сохраняет желания, стремления, переживания, то в городе лишь бесцельно бродят толпы людей. Они совершенно одинаковы, здесь нет врагов и друзей, "своих и чужих". Возникают образы людей, потерявших лицо ("черные лица

С. 46:

прохожих"), слепой толпы, в которых нашли свое отражение живописные впечатления (Брейгель, немецкие экспрессионисты с их образом "человека без лица"), литературные аллюзии (русская поэзия начала века, в частности трагедия "Владимир Маяковский", слепцы из сна Хлудова в пьесе М. Булгакова "Бег"). Благодаря этим образам в балладе возникает атмосфера бесконечной повторяемости. <...>

В стихотворениях зрелого периода мотив круговорота еще более определен. <...> В балладе "Мосты сгорели, углубились броды" (1972) поэт акцентирует внимание на том, что обезличена не только толпа. Бесцельное движение стирает все краски мира <...>.

С. 47:

Толпа в своем круженье обезличивает весь мир, начинающий вращаться в том же замкнутом круге. Образ круга становится, наряду с образом толпы, сквозным в балладах Высоцкого зрелого периода. <...>

Трагедия заключается в том, что никто, кроме героя баллад, не стремится вырваться из круга, не ищет выхода из хаоса. Герой по-прежнему одинок. Поэтому столь редка или недостижима для него возможность разорвать цепь повторяемости ("Мне скулы от досады сводит...", "Райские яблоки"). <...>

С. 54:

... в балладах Высоцкого <...> наряду со стремлением к движению, с порывами к свету и свободе остается двойственность отношения к вопросу о возможности обновления и совершенствования жизни. Колебания в решении этого вопроса проходят через всю его поэзию. Борьба противоречивых мнений о возможности выхода из круговорота составляет самую суть творческого сознания Высоцкого"

(Рудник Н. Проблема трагического в поэзии В.С. Высоцкого. – Курск, 1995)

Проблема этой трактовки в том, что исследователь дает общее – для всего художественного мира ВВ – толкование образа, мотива, изученного лишь с одной стороны. Чтобы приблизиться к пониманию образа круга в художественной системе Высоцкого, этот образ и весь пучок образов, мотивов, смысловых нюансов, с ним связанный, надо рассмотреть хотя бы с двух сторон: не только в негативном, но и в позитивном ключе. Множество примеров из текстов Высоцкого говорят о том, что и в этом случае у нас будет богатый улов.

В наш тесный круг не каждый попадал...

Здесь леса кругом гнутся по ветру,
Синева кругом – как не выть!..
В сборнике "Владимир Высоцкий: взгляд из ХХI века : Материалы третьей международной научной конференции" (М., 2003) опубликована статья М. Капрусовой "Тема тирании в поэзии В. Высоцкого: некоторые размышления о солнце и палаче".

Цель автора – показать, что тема сталинщины (деспотии, тирании) в некоторых произведениях ВВ была главной, а не скрытой в подтексте. Высоцкий раскрывал тему при помощи мифологических образов, тем или иным образом трансформируя их и связи между ними.

В статье подробно рассматривается, как ВВ работает с образами солнца и палача в трилогии "Из дорожного дневника" и стихотворении "Когда я об стену разбил лицо и члены...".

О солнце. Традиционно мифологема солнце входит в оппозиции "солнце (свет) – мрак" и "солнце – луна" и в обоих случаях имеет позитивный смысл. Однако в народной мифологии солнце с его жаром воспринималось и двойственным, и даже враждебным.

В первые годы советской власти в восприятии этого образа наметились новые нюансы: солнце – тоже пролетарий, оно трудится на небе. С него надо брать пример, но не воспринимать как нечто, стоящее над человеком. Во-вторых, появился штамп: революция – солнце над страной, ее нестерпимый жар необходим и объясним (накал страстей и/или классовой ненависти). В 30-е годы намечается третья тенденция: Сталин – солнце.

М. Капрусова считает, что стихотворение Пастернака "Балашов" напрямую повлияло на начало "Солнечных пятен" Высоцкого. Главная параллель – ощущение жара, которое пытаются передать оба поэта. Тема революции, у Пастернака решенная скорее позитивно, у ВВ трансформируется в тему тирании, решенную, естественно, негативно.

Стихотворение "Солнечные пятна" исследователь называет аллегорией и выделяет в нем несколько тем. Во-первых, тему сжигания, жара (Высоцкий вслед за Маяковским, Пастернаком, Замятиным отождествляет солнечный жар с революцией). Затем – тему непонимания людьми опасности. С нею смыкается тема слепого обожествления народом своего правителя. Еще одна тема – солнце как марафонец без конкурентов. В ее подтексте – уважение (солнце – труженик) и насмешка (что же за соревнование без конкурентов, чем же восхищаются люди).

"Толпа пугается только тогда, когда сквозь лик восхваляемого владыки проступает лицо знакомого тирана – Сталина, Гитлера, других. Пока же знакомого (усов, челки, узких глаз) не видно, люди с готовностью славят очередное "солнце"" (с. 70).

Попутно Высоцкий развивает тему сочувствия настоящему солнцу – природному светилу: оно не виновато в идолопоклонстве людей. Заканчивается стихотворение откровенной иронией: в одном месте культ личности закончился, а в другом – в полном разгаре. Мотив пляски вызывает у автора ассоциации с непрерывной пляской обреченных из "Стены" Л. Андреева.

Главной особенностью следующего фрагмента –

Но вот – зенит. Глядеть противно
И больно, и нельзя без слез,
Но мы – очки себе на нос
И смотрим, смотрим неотрывно,
Задравши головы, как псы,
Всё больше жмурясь, скаля зубы, –
И нам мерещатся усы –
И мы пугаемся, – грозу бы! –

исследователь называет ассоциативность и, в частности, отмечает подспудный мотив "розовых очков" (сквозь них смотреть всегда удобнее), а также оценочность сравнения "разинь" с псами, напоминая об оппозиции "волк – пес" у Высоцкого.

К этому есть что добавить. Действительно, "розовые очки" вызывают мысли об удобстве. Но здесь очки могут вызывать и более серьезные мысли: если сменить "розовые" на "солнцезащитные". Это не только более точная, но и более емкая ассоциация:  если "розовые очки", главным образом, побуждают говорить об искажении реальности, то "солнцезащитные" скорее провоцирует к размышлениям о том, что, приспосабливаясь к негативным явлениям, мы тем самым не только себе обеспечиваем более сносные условия жизни, но прежде всего подпитываем эти самые явления, продлеваем им жизнь.

В этом фрагменте очевидна параллель с "Когда я отпою и отыграю..."  Обилие и значительность ассоциаций между этими двумя текстами (да, в принципе, и с двумя другими из "дорожного" триптиха), созданными в одно время, заставляют смотреть на них как на части некоего целого, объединенные не только отдельными образами и мотивами, но и тематически, и идейно.

От такого соседства не шибко выигрывает текст "Когда я отпою и отыграю...", образы и мотивы которого и без того провоцируют рассматривать его в самом широком контексте – размышлений Высоцкого о человеческой природе. Зато выигрывают "Пятна на солнце": при расширении контекста в них ослабевают конкретно-исторические привязки, зато ярче проступают бытийные смыслы.

June 2015

S M T W T F S
 123456
78910111213
14151617181920
21222324 252627
282930    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 23rd, 2017 06:49 pm
Powered by Dreamwidth Studios